Килл-зона, тяжёлые ротации и помощь роботов. Как сейчас выглядит война в Украине

За четыре года полномасштабной войны России против Украины многое изменилось. Если начиналось всё с “классических” боевых действий, то сейчас это больше похоже на войну дронов. Из-за этого возникли сложности с ротациями на позициях, а в медиа всё чаще можно встретить термин “килл-зона” — территория, на которой любое продвижение связано с крайне высоким риском.

Если ещё два года назад такая зона достигала примерно 2 километров в ширину, то со временем она увеличилась в несколько раз.

О том, как сейчас выглядят бои и линия фронта, Еврорадио поговорило с белорусским бойцом Полка Калиновского Евгением “Саламом” Журавским.

Что такое “килл-зона”? Почему она расширяется?

Термин “килл-зона” вошёл в употребление в прошлом году, когда не только Украина, но и Россия начала активно использовать дроны. FPV-дроны стали летать уже не на 5–10 км, а на все 20–30.

Как это выглядело? Рядом с вашей позицией располагались ещё несколько. Сейчас это стало невозможным. Почему? Потому что FPV-дроны и FPV-беспилотники просто всё уничтожают. Такой плотности позиций больше не существует.

Раньше, например, было так, что ты спокойно можешь тусоваться на улице, если ты миномётчик, а сейчас в принципе с миномётом работать практически невозможно: даже работа из-под земли с любой артиллерией связана с огромным риском.

Это серьёзно меняет характер войны. Понятно, что танки больше не используются так, как раньше: крупную машину можно легко спалить несколькими FPV-дронами. Позиции теперь располагаются гораздо дальше друг от друга. Бойцы по сути зарываются в землю и не выходят без необходимости. То же касается артиллерии: 82-мм, 60-мм и даже 120-мм миномёты почти не используются.

Но главная проблема килл-зоны — очень усложнённая логистика. Недавно на канале Полка Калиновского вышло видео, как эвакуировали группу из 300 [раненых — Еврорадио] из одной прифронтовой деревни. Буквально в конце прошлого года я приезжал туда почти “на сигарете”. Сегодня это уже крайне опасное место, куда можно попасть только в очень плохую погоду. И, честно говоря, не каждый решится туда ехать.

Пехота обычно заходит ногами. Но сейчас это касается не только её. Операторы БПЛА идут по 5–7 км к своим позициям.

То, что раньше делалось буквально за час — сесть в машину, доехать до точки, выгрузиться, смениться, — теперь растягивается на несколько часов, а иногда и на дни.

Из-за того, что добираться до позиций стало крайне опасно, некоторые группы просто решают не проводить ротации длительное время. Отсюда все эти истории о 120 днях на позиции и подобных сроках.

Проблема не только в нехватке людей, но и в том, что само пребывание на позиции (и даже периодическое ведение боёв с оккупантами) становится менее опасным, чем логистические задачи по перевозке чего-либо.

Сейчас большую роль играют НРК (наземные роботизированные комплексы). С их помощью всё чаще осуществляется доставка, потому что группа, которая идёт пешком 5, 10 или даже 15 км, не может нести с собой всё необходимое. Раньше можно было выгрузиться из машины, дважды сходить — и всё занести.

Сейчас обычно люди заходят ногами, а затем уже НРК доставляют им генераторы, дроны, еду и воду.

Но до позиций, которые находятся в 10–15 км от относительно безопасных районов, куда ещё может доехать транспорт, дойти уже сложно — и ещё сложнее оттуда выйти.

Поэтому зачастую проще отправить людей туда дней на 30. Иногда и дольше сидят. У белорусов, я знаю, рекорд — около 60 дней, хотя не в ППК, а в другом подразделении.

В таком формате, к сожалению, люди сейчас и работают, потому что это считается более безопасным вариантом, чем отправлять за ними пикап и так далее.

Исключение составляют случаи, когда есть тяжёлые “трёхсотые” (раненые), которых иначе невозможно эвакуировать, а также плохая погода. Сейчас ротации чаще всего проводятся именно в такие моменты — когда идёт дождь, стоит сильный туман или зимой во время снегопада. В таких условиях дроны видят значительно хуже, а иногда вообще не могут подняться в воздух. Это повышает шанс, что группа сможет выжить.

В ситуации, когда приходится сидеть на позиции в два раза дольше, чем готовился, что помогает?

Мне, честно говоря, сейчас трудно ответить на этот вопрос, потому что мой рекорд — 16 дней на позиции. И это было ещё в начале 2024 года, когда проблема с дронами не стояла так остро. Тогда основной трудностью была нехватка людей в группе, и, чтобы другие могли ротироваться, я просто оставался на позиции дольше. А ехал тогда, кстати, на восемь дней.

Бывали ситуации, когда мы задерживались из-за разминирования и других факторов, но это нельзя сравнить с тем, как сейчас ребята сидят по 30 дней и больше.

Хотя я слышал о случаях, когда в Украине НРК даже брали пленных и захватывали позиции.

Но вся самая тяжёлая работа всё равно лежит на плечах пехоты. И в этом смысле ничего принципиально не изменилось.

Насколько появление НРК изменило работу медиков?

Роботизированные комплексы сейчас делают очень многое. Потому что если сгорит НРК — это одно, а если по дороге сгорит машина с людьми, то это гораздо хуже.

Во многих случаях НРК отправляют на эвакуацию как последний вариант и последний шанс, когда человек находится в тяжёлом состоянии, и, чтобы не рисковать жизнями других, эти роботы едут спасать людей.

У меня есть знакомые украинцы, которых именно НРК удалось спасти. Один парень семь дней выползал, и его спас именно НРК, потому что уже никто не мог за ним приехать. Он дополз до точки, куда доехал робот, и тот его вывез. То есть они очень сильно изменили ситуацию сейчас.

Почему линия фронта почти не движется?

На самом деле она движется, к сожалению. В последнее время она движется чаще с нашей стороны в сторону оккупантов. Но почему так происходит? Потому что никто не может преодолеть эту “стену дронов”. И у нас, и у них с этим есть большие сложности.

Они пытаются решать это так же, как и раньше — через “мясные штурмы”. Судя по тому, что я сейчас читаю и вижу, количество таких штурмов уменьшилось.

Сейчас российские силы чаще пытаются отправлять небольшие группы, которые просто просачиваются вглубь наших позиций, а затем вступают в бой с БПЛА-шниками, иногда даже с миномётчиками и артиллеристами.

То есть бывает, что такие группы заходят довольно глубоко в тыл, но потом их находят и уничтожают — всё. В прошлом году на Донецком направлении, недалеко от Покровска, у них даже получалось продвигаться довольно далеко, но затем их отсекали и ликвидировали.

Какие преимущества есть у России, а какие — у Украины?

С российской стороны всё довольно просто: это количество ресурсов — как технических, так и человеческих. Но, как мне кажется, на этом в значительной степени их преимущества и заканчиваются.

Говорить, что они там “Ваньки-дурачки”, как шутили в 2022 году, конечно, нельзя. Те же дроны на оптоволокне они первыми начали использовать. Но видно, что по развитию технологий они всё же отстают от Украины.

У Украины, наоборот, есть техническое преимущество и помощь западных союзников, у которых уже были некоторые интересные технологические решения, которые сейчас применяются на фронте.

Также важное преимущество — в том, что у нас не такая централизованно-вертикальная система принятия решений в армии. Им, чтобы что-то сделать, нужно получить прямой приказ от своего командира. Здесь же всё работает на более низком уровне, и принятие решений часто гораздо более децентрализовано.

Возможно ли закончить войну до зимы, как хочет Зеленский?

Честно говоря, и я, и те мои побратимы, с которыми я об этом разговаривал, все мы думаем, что война — это ещё надолго.

Мне кажется, что с нашими врагами, к сожалению, рациональное принятие решений вообще не работает. Можно убить половину населения, разрушить экономику, а тот один человек, который принимает решения, будет просто топать ножками и кричать: “Верните империю”.

Хотелось бы, конечно, чтобы война быстрее закончилась, потому что, честно, я устал, меня это уже задолбало.

Какие сейчас основные потребности у украинских военных?

Чего действительно не хватает — это людей. Потому что, к сожалению, были определённые проблемы с мобилизацией, и, вероятно, они существуют и сейчас.

Многие из тех, кто сам шёл в армию в начале, либо уже не в состоянии воевать, либо погибли. Многие из тех, у кого была возможность, уже списались. Потому что люди устают за такое долгое время. Это, по сути, самая главная потребность и основная проблема, которая существует.